Проект Александра Куркина и Николая Ковалева

Виталий Кузьмич Рудюк

Военное детство в Палехе

Каким был Палех в годы Великой Отечественной войны

 

Прошло уже много-много лет с той поры, когда в годы Великой Отечественной войны и некоторое время после неё наша семья жила в Палехе. Я был тогда ещё небольшим мальчишкой, но пять лет проведённых в этом славном, истинно русском селе, оставили в моей памяти многие картины жизни палешан в ту трудную, полную тревог и лишений пору.

О Палехе тех лет мне хотелось бы рассказать, основываясь как на своих личных воспоминаниях, так и на рассказах, услышанных в последующие годы от моей мамы, а также на воспоминаниях моей сестры и двоюродных братьев, которые согласились поучаствовать в подготовке этого рассказа и прислали мне свои записки. У моей мамы сохранился архив (письма и документы тех лет), который тоже помог восстановить некоторые эпизоды.


Палех. Фото Михаила Парилова

Мы не являлись коренными жителями Палеха, а были только эвакуированными (теперь более ходовым является слово «беженцы») из западных областей страны, поэтому мой рассказ не претендует на полное и абсолютно объективное описание жизни села в годы войны. Наоборот, оно субъективное потому, что о Палехе я рассказываю в тесной увязке с жизнью нашей семьи в тот период. А она, думаю, была во многом схожа с жизнью других палешан. Трудности и лишения военного быта, волнение и переживание за любимых отцов и братьев на фронтах, безутешное горе от потерь своих родных, радость встречи Победы – всё это было у всех семей Палеха, как и у всего народа нашей страны.

Полагаю, что более молодым людям будет небезынтересно узнать о том, как вообще отразилась война на жизнь в глубоком тылу.

Как мы попали в Палех

Своё повествование начну с рассказа о том, как мы попали в Палех. Война застала нашу семью в польском городке Визна, расположенном недалеко от города Белостока – центра западной области, Подляского воеводства, Польши, которую в то время занимала Красная Армия, и наш отец-офицер Рудюк Кузьма Артёмович был в её рядах. Рано утром 22 июня 1941 года в панике, под грохот разрывов немецких бомб матери одевали детей, хватали первые попавшиеся под руки вещи и спешили где-нибудь укрыться. Наша мама, наспех одев детей, схватив только лишь свою дамскую сумочку, в которой были кое-какие документы, немного денег и несколько случайных фотографий, выбежала с детьми на улицу. Подошло несколько грузовых автомашин, куда быстро погрузились семьи офицеров и другие гражданские лица. Среди последних была и семья маминой сестры, работавшей в Визне учительницей в русской школе. Чудом удалось добраться до Белостока, где в спешке готовились к отправке в тыл эшелоны с военным и гражданским имуществом. В крытые грузовые вагоны поверх этого имущества сажали женщин и детей. Предстоял долгий и опасный путь вглубь нашей страны под постоянными ударами вражеской авиации. С большим трудом удалось добраться до Москвы. Без еды, от бессонницы и страха дети настолько ослабели в пути, что почти не могли самостоятельно ходить.

В Москве и ближайшем Подмосковье жили братья и сёстры нашей мамы. У них мы смогли немного отдохнуть, подкормиться и запастись кое-какой провизией. На совещании родственников было принято решение: нашей семье и семье маминой сестры в Москве не оставаться, а ехать дальше в тыл, конкретно – в село Палех Ивановской области, где жил и работал директором Товарищества художников и Палехского художественного училища один из братьев – Константин Куприянович Евмененко.

В Москве военная комендатура на железнодорожном транспорте 30 июня 1941 года выдала справку, которая гласила: «Дана настоящая жене военнослужащего гражданке Рудюк Зинаиде Куприяновне в том, что она эвакуирована из района военных действий и направляется на ст. Шуя, село Палех».

Эта справка в условиях военного времени позволяла бесплатно ехать железнодорожным транспортом. Одновременно она была и удостоверением эвакуированного лица со всеми вытекающими из этого обязанностями властей на местах по приёму и устройству таких граждан. Потом она стала своеобразным личным делом, где ставились отметки местных чиновников о тех или иных действиях.

Жизнь в эвакуации

В июле 1941 года сёстры Зинаида и Татьяна с двумя детьми у каждой прибыли в Палех. Первоначально остановились у брата Константина, который занимал служебную квартиру в деревянном доме с просторной застеклённой террасой. Он находился в Студенческом переулке, дом 1, сразу за Художественным училищем. В первые же дни Константин Куприянович оказал посильную помощь сёстрам, однако жить трём семьям в одной квартире было практически невозможно, поэтому Татьяна Куприяновна с детьми решила уехать, точнее — уйти пешком, в деревню, где легче было найти жильё и устроиться на работу в школу, проще было с продуктами питания. Была выбрана деревня Колзаки Палехского района (впоследствии Татьяна Куприяновна переехала в деревню Крутцы, где она учительствовала до конца войны). Мы же остались жить у Константина Куприяновича. Началась трудная, полная тревог и лишений жизнь в эвакуации.

Местная власть в меру своих ограниченных сил делала незначительные шаги в отношении помощи беженцам.

На лицевой и оборотной сторонах вышеупомянутой справки в разное время появляются пометки:

  • — «Подъёмное пособие выдано из 775 руб з/п на 3 чел, руб 581=21 коп. Палехским РВК 6.8.41 г.»;
  • — «23.10.41 масло сл. получ.»;
  • — «(неразборчиво) 19.1.42»;
  • — «20.1.42 – чугунок»;
  • — «27.1.42 – мануфактура»;
  • — «(неразборчиво) выд. 27.II»;
  • — «29.IV  – соль, спички»;
  • — «2 мая – табак».

Заметим, что эта помощь, кроме подъёмного пособия, была оказана спустя несколько месяцев после прибытия нас в село. Эти крохи помощи, хотя и демонстрировали какую-то заботу об эвакуированной семье военнослужащего, не могли существенным образом повлиять на благосостояние семьи, приехавшей в Палех буквально с пустыми руками, без тёплой одежды, каких-либо других вещей и предметов быта. И если бы не помощь брата Константина, то трудно сейчас представить, как бы прожила семья в первые недели и месяцы пребывания в эвакуации.


Торговые лавки в центре Палеха
Фото из собрания ГМПИ

По приезде в Палех сначала не во что было переодеться. Сельчане даже осуждали нашу маму за то, что она ходила к колодцу за водой в крепдешиновом платье и в туфлях на высоком каблуке. А это была её практически единственная одежда, которую она имела, впопыхах надетую рано утром 22 июня. Не было ничего и у детей. Наша мама с детства умела хорошо и красиво шить и вязать, поэтому она сразу стала перешивать из старых рубашек, брюк, платьев и кофт Константина Куприяновича и его жены Анны Никитичны одежду детям и себе.

Немаловажным было отойти от полученного шока, вызванного поспешным бегством из Визны, бомбёжками и голодом. Особенно пострадали от этого дети. Мы с сестрой Жанной с ужасом бросались в дом и прятались там, если видели в небе изредка пролетающий над Палехом самолёт – так глубоко сидел в нас страх после пережитых бомбёжек эшелона, увозившего нас от фронта.

Затерянный остров

Палехские дети сначала не очень дружелюбно встретили нас, чужаков. Мало того, что мы были приезжими, чужими, так и разговор наш им был не совсем понятен. Поскольку мы до этого росли в Белоруссии и Польше, общались с местными детьми, наша речь была заполнена белорусскими и особенно польскими словами. Как рассказывала позже мама, мы больше говорили по-польски, нежели по-русски. В связи с этим вначале нам приходилось переносить насмешки со стороны местных детей, бороться с обидчиками, в том числе и кулаками. Моя сестра Жанна была довольно бойкой девчонкой, не давала спуску своим обидчикам, даже мальчишкам, иногда заступаясь за младшего брата. Конечно, нам сразу дали обидные клички и часто дразнили. Но вскоре мы стали уже своими среди палехских детей, появились друзья и подруги. В частности, немного позже моим лучшим другом стал Дыдыкин Володя.


Вид с колокольни
Фото из собрания ГМПИ

Палех тех лет запечатлелся в моей детской памяти очень тихим и спокойным местом, как бы затерянным островом в море. А грозные и жестокие события были где-то там, далеко и никак не касались этого русского села. Конечно, в действительности это было не совсем так — война сказывалась на жизни палешан, и с каждым военным годом всё больше и больше. Из разговоров взрослых я постепенно узнавал, что ведётся разная напряжённая работа в различных учреждениях Палеха, таких как райком партии и райисполком, школы (средняя и семилетняя), маслосырзавод, машинно-тракторная станция, Народный дом, почта, пекарня, Товарищество художников, Художественное училище и другие. Для работников этих учреждений, жизнь, безусловно, не была спокойной. Не действовал только Крестовоздвиженский храм, он был закрыт, окна заколочены, на дверях навешены тяжёлые замки.

По поводу этого храма была частушка:
Село Палех, село Палех –
Церковь заморожена.
Не увидит больше Палех
Николая Рожина

Кто такой Николай Рожин, я не знаю. Вероятно, в прошлом он был настоятелем этого храма.

Обманчивое впечатление спокойной жизни создавал деревенский вид Палеха — практически он весь был деревянным, кроме нескольких одно- и двухэтажных кирпичных зданий.

В годы войны никаких автобусов не было, всё сообщение Палеха с внешним миром осуществлялось в основном на телегах и санях. В селе был один или два стареньких грузовых автомобиля – «полуторок» с двигателями, работавшими на газе (на «угарном» газе от неполного сгорания дров, который поступал из газогенератора, расположенного за кабиной водителя). Обычная «полуторка» была только в Художественном училище, которая стояла почти всё время неисправной во дворе училища. Помню её номер: ИВ 22–12.

Вокруг Палеха были сплошные леса, которые в годы войны активно вырубались на дрова и на производство стройматериалов. Был даже трагический случай, когда на лесоповале убило падающим деревом одного из секретарей райкома партии.

Рядом с селом проходила глубокая и широкая противотанковая траншея. Система таких траншей была построена не только в приграничных районах страны, но и в тыловых областях незадолго до войны в предвидении её начала и на случай прорыва противника вглубь страны. Палехская траншея, как я сейчас понимаю, входила в состав какого-то резервного тылового оборонительного рубежа. Весь первый год войны ещё считался вероятным прорыв немецких войск до Волги. Из сохранившихся у нас писем времён войны я знаю, что в нашей семье обсуждался вопрос о возможной в этом случае дальнейшей эвакуации в Сибирь.

Первое письмо

Чтобы иметь хоть какие-то средства на жизнь, мама вскоре устроилась на работу бухгалтером маслосырзавода. С этого времени ей, как работающей, выдали хлебную карточку на себя и детей. Контроль на заводе был очень строгим, продукция вся шла в областной центр. Работникам завода изредка выписывали и выдавали по пол-литровой бутылке сыворотки, на которой можно было сварить еду или испечь простые блины. Позже эту «льготу» отменили, вся без исключения продукция завода увозилась. Рабочие завода жили не только в Палехе, но и в близлежащих деревнях (по-видимому, это были заготовители), поэтому маме, как бухгалтеру завода, приходилось пешком, летом и зимой, поздними тёмными вечерами ходить в эти деревни, в том числе и через лес, чтобы вручить этим работникам зарплату.

Первые недели жизни в Палехе были заполнены тревогой за судьбу нашего отца, о котором с утра 22 июня не было никаких сведений. Но в конце августа пришло, наконец, первое письмо от него, разыскавшего свою семью через московских родственников. После получения этого письма у мамы стало немного легче на душе, хотя тревога за его дальнейшую судьбу не покидала её.

С восстановлением связи от отца стали приходить не только письма, но и денежные переводы. Потом стали приходить денежные аттестаты, по которым деньги получались непосредственно в райвоенкомате. При огромной дороговизне продуктов и товаров и отсутствии в семье всего необходимого для жизни присылаемых денег, конечно, было недостаточно.

Дороговизна была ужасная. Мама потом рассказывала нам, уже взрослым, что на всю получаемую по денежному аттестату сумму в Палехе тогда можно было купить, например, три килограмма мяса, и его она практически не покупала, так как все деньги тратились на другие, более дешёвые продукты. И не только на еду, но изредка и на кое-какую одежду и обувь, а потом и на оплату снимаемой квартиры. Основной едой были картошка, овощи и чёрный хлеб. Хлеб был очень низкого качества, с всякими добавками, главным образом, с картошкой, которую растирали и добавляли в тесто перед выпечкой. От этого хлеб становился похожим на пластилин. Иногда в уже выпеченном хлебе попадались куски плохо растёртой картошки или подсолнечная шелуха из добавляемого в хлеб жмыха. Летом подспорьем в питании были грибы и ягоды, которых в окрестных лесах было немало. Они частично восполняли нехватку витаминов. На маслосырзаводе, где работала мама, зарплата была маленькая, да и ту часто не выдавали, так как молока из колхозов поступало мало, а зимой часто вообще его не привозили, поэтому завод долго простаивал, зарплаты не было. Средств для более-менее сносного существования явно не хватало, но кое-как перебивались. Много проблем было с одеждой и обувью, особенно в осеннее и зимнее время. И мама, и дети часто простужались. Лечились, как могли, в основном народными средствами.

Мамины песни

Хотя и с огромными трудностями и большими недостатками, но жизнь нашей семьи в Палехе стала постепенно налаживаться. Большую моральную поддержку маме давали письма с фронта. Часто это были открытки, в которых имелось мало конкретной информации о военных делах отца (все письма проверялись военной цензурой). Но были и обстоятельные письма с рассказами о переживаниях, боевой работе и других событиях в жизни Кузьмы Артёмовича. Почти во всех письмах он расспрашивал о детях, беспокоился о здоровье жены, подбадривал её, давал советы по разным вопросам.


Большинство писем приходило в Палех в таких самодельных конвертах
(изображение в масштабе 1:1)

Оставшись одна с двумя маленьким детьми, не имея, как говорится, ни кола, ни двора, наша мама растерянности не проявляла. К её чести надо сказать, что выросшая в бедности и труде она обладала большим упорством и самоотверженно билась из последних сил, зарабатывала средства на жизнь, берегла жизнь и здоровье детей. Помимо основной работы на маслосырзаводе, она стала шить и вязать одежду по заказу, за что люди платили ей продуктами питания.

Как устроилась и живёт семья, отец смог увидеть лично благодаря счастливой возможности приехать в Палех на два дня в октябре 1941 года из недалёкого Владимира, где шло формирование 2-й ударной армии, в штаб которой он был назначен. Вместе с ним мама побывала в военкомате, райисполкоме, где отец просил начальников не оставлять его семью без внимания и оказывать ей помощь. Надо сказать, что ничего существенного, кроме тех формальных мелких выдач, о которых я уже говорил выше, не было сделано. Возможно, чиновники полагали, что нам не очень нужна помощь, так как мы жили у Константина Куприяновича, занимавшего заметную в Палехе должность. Но его возможности в материальном плане были незначительными.

Мама тяготилась проживанием в доме своего брата, не хотела зависеть от него и стеснять его семью. С марта 1942 года она стала снимать комнату в частном доме по улице Голикова, дом 15. В этом доме семье пришлось прожить до середины 1943 года.


Точно в таком доме по улице Голикова, где мы жили (снимок сделан в 2005 году,
во время нашего посещения Палеха, у дома № 17,
а «наш» № 15 уже был снесён и на его месте стоит более современный)

Мы, дети, были устроены в детский сад, так что в дневное время мама была спокойна за нас, мы были там накормлены и присмотрены. Детский сад располагался за хлебозаводом в небольшом двухэтажном кирпичном доме с прилегающим к нему небольшим садиком, где мы гуляли. Детский сад запомнился мне и тем, что я никак не мог заснуть днём в «мертвый час», за что имел постоянные нарекания от нашей воспитательницы. По-видимому, это было последствием пережитого мною шока от бомбёжек.


Средняя группа детского сада Палеха, 1943 г.
(я — четвёртый слева в третьем ряду)

После работы мама забирала нас из детского сада, готовила ужин, кормила. Шила детям одежду, переделывая (перешивая) старую поношенную одежду взрослых. По вечерам перед сном при свете «коптилки» (так назывались самодельные лампадки, заправлявшиеся керосином) читала нам сказки. Мы сидели, затаив дыхание. При сильном выдохе пламя «коптилки» колебалось, а иногда и гасло, за что попадало «ветродую», особенно мне, так как спички были в большом дефиците. Иногда мама во время шитья пела грустные песни, отражавшие её настроение («Синий платочек», «Вьётся в тесной печурке огонь», «Тёмная ночь» и другие), и тихо плакала. Тогда мы, дети, тоже начинали плакать и просили маму не петь.

Летом 1942 года из Горьковской области приехала ещё одна мамина сестра Ираида Куприяновна с двумя сыновьями. Вместе с ними приехала и бабушка Ксения Ивановна. Тетя Ира поселилась сначала деревне Колзаки, позже — в деревне Крутцы Палехского района, где тоже зарабатывала на жизнь шитьём. Ксения Ивановна поочерёдно жила то с ней, то с нами. Где-то доставали шерсть, бабушка пряла из неё нитки и вязала всем носки или варежки. Когда мы, дети, засыпали, мама садилась писать письма на фронт, рассказывая о жизни в Палехе, о себе, детях и родственниках.

Так прошли первые полтора года жизни в Палехе.