Проект Александра Куркина и Николая Ковалева

Виталий Кузьмич Рудюк

Военное детство в Палехе

Каким был Палех в годы Великой Отечественной войны

Новая встреча с отцом

После разгрома немцев под Сталинградом Кузьме Артёмовичу предоставили краткосрочный отпуск, и он в конце февраля 1943 года приезжает в Палех во второй раз за время войны. Радости от встречи не было предела. Всем членам семьи были привезены подарки. За шесть дней, проведенных в Палехе, отец решил ряд наших житейских проблем. В частности, маме был заказан в мастерской пошив сапог, что было немаловажным в преддверии весенней распутицы. После посещения всех районных начальников были получены от них обещания не оставлять без внимания и помощи семью офицера-фронтовика.

Наступило 5 марта, день расставания. Добираться до Шуи отцу предстояло на попутной санной повозке, которая направлялась в город по каким-то делам. Помню, как утром нас, детей, тепло одели и посадили в сани. Погрузили небольшой багаж отца, к санной повозке привязали детские санки, возница (женщина) тронула лошадь, и мы поехали. Родители шли всё время пешком сзади повозки. Ночью выпало много снега, и всё было белым-бело. Мороз доходил до 30 градусов. По пути остановились у военкомата, чтобы попрощаться с военкомом, проехали через всё село к дороге, ведущей в Шую. На окраине Палеха остановились, начали прощаться с отцом, как потом оказалось, навсегда. Наконец, лошадь тронулась, мы смотрели вслед и долго махали отцу руками. Потом мама положила Жанну в санки (она в это время сильно болела) и повезла её домой. Я шёл рядом. На следующий день Жанну положили в больницу вместе с мамой. Большую заботу о них проявили работники маслосырзавода, подкармливая больную кто, чем мог, ибо в больнице питание было очень скудным.

В палехской больнице в то время работал старый и опытный врач, по-видимому, получивший медицинское образование ещё в царское время. К сожалению, имя его не запомнилось. Это был настоящий профессионал, преданный своему делу. Например, он спас от ампутации ногу одному из моих двоюродных братьев, поражённую гангреной вследствие серьёзной травмы стопы. Доктор был мужественным человеком. В конце войны, в марте 1945 года он получил извещение о гибели на фронте своего сына, но не было ни одного дня, чтобы он не совершал обход больничных палат. Благодаря такому доктору, моя сестра вскоре стала поправляться, и её выписали из больницы долечиваться дома. Но не прошло и недели после больницы, как Жанна заболела цингой. Снова мама разрывалась между домом и работой. Достала лук, клюкву, из которой варила морс без сахара, делала настойку из иголок сосны и всем этим лечила дочь. Вообще цинга в те годы была довольно распространённой болезнью, вызываемой нехваткой в организме человека витаминов. Не обходили болезни и меня, связаны они были в основном с сильными простудами.

Хождение отца по кабинетам палехских начальников не пропало даром. Маме дали возможность приобрести кое-какие дефицитные вещи. Вот что писала она уже 8 марта, через три дня после отъезда мужа: «Сегодня получила в магазине новые валенки. Уплатила 165 рублей. Мануфактура ещё не отпускается, но есть на складе. Всё это я получила по записке Меркулова (председателя райисполкома). Сапоги мои шьются. Таким образом, я обута. Теперь только деток обуть надо».

Помнится, что в качестве «мануфактуры» было получено какое-то не сильно поношенное огромное мужское клетчатое демисезонное пальто, кажется, американское (как сейчас говорят, «сэконд хэнд»). Такие товары поступали от международных благотворительных организаций и распределялись между остро нуждающимися людьми. Это американское пальто в умелых руках мамы вскоре превратилось в тёплую верхнюю одежду для детей.

Похоронка

Наступил апрель 1943 года. Казалось, что подходит лето и жить станет легче. Но судьба наносит жестокий удар – 4 апреля погибает Кузьма Артёмович. В конце апреля приходит извещение о его смерти («похоронка»).

Этот день я помню хорошо. В середине дня в детский сад пришёл шестнадцатилетний сын Константина Куприяновича, Валерий, чтобы забрать меня и Жанну, и повёл нас не в наш дом на улице Голикова, а в свою квартиру. На вопрос, почему не домой, он что-то буркнул, вроде того, что так надо. Зашли в квартиру. Там стояла необычная тишина. Возле стола сидела мама, обессиленная от слёз, рядом стояли дядя Костя и его жена, тётя Аня. Мама сказала: «Папы больше нет, он умер» и зашлась в рыданиях. Плакали все…

Так рухнули все надежды на счастливую послевоенную жизнь. Эту надежду вселял в нас и поддерживал в своих письмах любимый муж и отец, который писал в ноябре 1941 года: «Я  верю, что недалёк тот час, когда мы разгромим гитлеризм и будем праздновать очень весело и хорошо все вместе. Тогда мы с тобой заживём новой счастливой, спокойной жизнью». А в январе 1942 года, подбадривал жену, заверял: «Жди с победой. Я уверен, что вернусь. Меня и снаряд не возьмёт, а пуле тем паче не найти». Но судьба распорядилась иначе, и огонёк надежды погас.

Родные и близкие, как могли, утешали нас, выражали сочувствие и моральную поддержку в эти трудные дни переживаемого безмерного горя.

Семья погибшего капитана

«Похоронки» в Палехе не были редкостью. В суматохе первых месяцев войны, когда наши войска порой беспорядочно отступали, попадали в окружение, случалось, что некоторые из воинов зачислялись в списки погибших, на них приходили «похоронки», а затем эти люди объявлялись на радость родным и близким. Поэтому иногда в тылу не верили «похоронкам», лелеяли надежду, что именно их «похоронка» ошибочна.

Усомнилась и наша мама. Она шлёт письмо командиру 91 танковой бригады полковнику Якубовскому И. И. (будущему Маршалу Советского Союза, первому заместителю Министра обороны СССР), где перед гибелью воевал наш отец, с просьбой рассказать, как погиб Кузьма Артёмович. Якубовский И. И., по-видимому, дал какие-то распоряжения и нам прислали письмо из госпиталя, где рассказывалось, от каких ран умер Кузьма Артёмович. Одновременно были присланы обнаруженные у него фотографии и документы со следами крови (кроме удостоверения личности) и несколько писем от жены. Сам Якубовский И. И. прислал маме письмо, в котором он дал очень высокую оценку боевой деятельности нашего отца. Он также прислал справку о получении капитаном Рудюком К. А. боевых наград и два обращения — к районному партийному секретарю и к военному комиссару Палехского района.

В этих обращениях он просил оказать материальную помощь жене погибшего капитана Рудюка К. А., на иждивении которой остались двое несовершеннолетних детей. Трудно сейчас судить, почему эти обращения остались у мамы, не были отданы этим должностным лицам. По-видимому, она не верила, что районные начальники смогут в чём-то помочь ей. Об этом, вероятно, говорили и примеры других вдов, которых в то время было много. Как бы там ни было, но мама эти обращения адресатам не отдала. Они так и остались у неё и хранились в личном архиве до самой её кончины.

Во втором письме от 4 октября 1943 года Якубовский И. И. просил Зинаиду Куприяновну написать, как относятся к ней местные власти после смерти мужа, чтобы принять «все меры к тому, чтобы семья фронтовика была обеспечена согласно решению нашего правительства». Но и после этого никаких реальных шагов по оказанию помощи не было сделано. Возможно, мама опять никуда и ни к кому не обращалась всё по тем же причинам.

Через какое-то время Ивановский областной военкомат назначил нам, детям погибшего офицера, пенсию – по 250 рублей на каждого.

Отвлечься от тягостных дум

Учитывая тяжёлое положение мамы после смерти мужа, брат Константин Куприянович в начале 1944 года устроил её на работу в Палехское художественное училище библиотекарем. В здании училища семье выделили комнату для жилья. В училище библиотекарь получал не ахти какую зарплату, зато она была регулярной, чего не было на маслосырзаводе. Переезд на новое место снимал также проблему платы за снимаемую комнату в частном доме. Позади здания училища был хозяйственный двор, на краю которого летом мама вскапывала грядки и выращивала овощи и кое-какую зелень для еды.


Палехское художественное училище (вид со двора)
Рисунок студента А. Играшева. 1944 год

Большую помощь и участие в обустройстве семьи на новом месте оказала завхоз училища, которую звали Августа Степановна.

В училище жизнь пошла интересней. Мы много слышали разговоров о художниках Палеха. Фамилии Парилов, Правдин, Вакуров, Котухин, Зиновьев, Маркичев, Буторин были у нас на слуху постоянно. Сами разговоры о художниках, рисунках, лаковых миниатюрах и прочих делах палехского искусства нас просто зачаровывали.

Маму иногда приглашали позировать на уроках художественного мастерства. Студенты рисовали её портреты карандашом и масляными красками. Один из таких портретов ей подарили на память, и он многие десятилетия висел на стене её квартиры.

Проживание и работа в одном здании было удобным и тем, что мама постоянно могла следить за нами, детьми. Мы часто крутились среди студентов, посматривая, как они готовят краски, холсты, мольберты, рисуют, веселятся на переменах. Детям всё было интересно. Молодые и задорные студенты училища как бы не замечали трудностей, которых хватало в быту, были шумными и жизнерадостными.

Очень хорошо помню подготовку и празднование Нового года в училище. Студенты сами рисовали плакаты, поздравительные открытки, украшения для ёлки, стен и окон. Украшали даже гипсовые копии античных скульптур, стоявшие в коридорах и аудиториях и служившие студентам натурными предметами при занятиях по рисунку.

Особенно азартно работали все над подготовкой маскарадных костюмов на новогодние балы. В дело шло всё – бумага, картон, марля, другие ткани, пакля и другие подручные материалы. Всё это резалось, сшивалось, склеивалось и раскрашивалось под ту или иную маску. Часто обращались к старшей подруге, библиотекарю Зинаиде Куприяновне, которая помогала кроить и шить эти костюмы. В основном это были костюмы персонажей из русских сказок, зверей и даже классические – «мушкетёр», «летучая мышь», «домино» и другие. Переодевание перед началом новогоднего бал-маскарада  происходило поочерёдно в нашей комнате, чтобы никто не знал, кто будет скрываться на балу под той или иной маской. В большой аудитории (если подняться на второй этаж по лестнице, то она будет справа) и фойе второго этажа происходило праздничное торжество. Были танцы под аккордеон (или гармонь — точно не помню), номера художественной самодеятельности, игры в «почту», «ручеёк». Мы с сестрой помогали «почтальону» передавать письма от «Ночи» «Чёрту» или от «Бабы Яги» «Черномору». Ровно в 12 часов ночи все снимали свои маски и «узнавали» друг друга, хотя и так все давно догадывались, кто скрывается под той или иной массой. В фойе второго этажа стоял рояль, но на нём редко играли, видимо, мало кто владел этим инструментом. Всюду царили смех и веселье.


Такие поздравительные открытки делали сами студенты

Постоянное пребывание среди студентов училища, молодых, шумных и задорных, давало возможность и маме, и детям хотя бы в рабочее время немного отвлечься от тягостных дум и переживаний.